Пара слов об… Уилбуре Свейне

Обходимое предуведомление. Чертовски давно не писал никаких сколько-нибудь объемных текстов — ни хороших, ни очень хороших, — сплошные служебные записки, отчеты да все более редкие и скудные записи в дневнике, куда я — несмотря на очень интересные времена — предпочитаю, как говорил один небезызвестный профессор, «канализировать» свои причитания по поводу плохого самочувствия, профнепригодности да планы по прочтению всех новоприобретенных (привет, Лабиринт!) книг. Поэтому теперь мне кажется наиболее логичным начать писать именно с этого текста — тем более что я слишком давно собирался это сделать.

Необходимое предуведомление. Обрастая, как трухлявый пень — редкими грибами опятами, чужими заметками о литературе, я все чаще задумываюсь о том, что важнее — знать творчество писателя или любить его? Например, в свое время я, как и многие мои сокурсники, мог нарисовать родовое древо Ругон-Маккаров с закрытыми глазами в безлунную ночь (благо, не пришлось доказывать), но приблизило ли это меня к постижению явления по имени Эмиль Золя? Добавило ли хоть что-нибудь к пониманию его текстов? Вряд ли. Для меня — пока — так и остается загадкой, чем же он так хорош (а ведь должен же он быть хорош!). И разве «любить» не означает «знать»? Что является истинным показателем этой пресловутой любви — умение дословно, к месту и не к месту, приводить по памяти целые отрывки? Знание всех имен-явок-паролей?.. или же то сокровенное, личное, трудноощутимое и еще более трудно передаваемое нечто, наполняющее тебя при звучании знакомого имени-названия? Или вообще — наличие стойкого «ассоциативного ряда», тех ощущений, что уже — вне времени и пространства?.. Так, единственную книгу Сименона, которую я когда-либо держал в руках, — «И все-таки орешник зеленеет» — я абсолютно не помню, зато отчетливо помню воздух уже вступившей в свои права весны, когда — несмотря на захватившую все и вся зелень — последние сугробы еще прячутся и в тени и низинах, помню блики солнца, пробивающиеся сквозь негустую пока сирень, деревянную лавку, стоящую поперек дачной дорожки, и, конечно же, тот самый бледно-зеленый, в потертой тканевой обложке, томик… И эти ощущения временами переносятся на всю французскую — и даже шире: европейскую — литературу (куда иногда — в моей личной, внутренней географии — почему-то стремятся Маркес с Борхесом). Впрочем, я совсем отвлекся. Итак,

Пара слов об… Уилбуре Свейне

Говорить о писателях — тем более писателях любимых — дело неблагодарное. Того и гляди, выставишь себя болваном. А выглядеть болваном, даже в компании самых что ни на есть милых и благожелательных людей, согласитесь, не очень-то приятно. Тем более — в компании дам. Особенно — молодых и красивых. Наверное, поэтому — а почему же еще? — я практически никогда и ни с кем не говорил о Курте Воннегуте (а речь, как вы, должно быть, уже догадались, должна — когда-нибудь, я надеюсь — пойти именно о нем).

Другая возможная причина — в том, что Воннегута (было) положено любить. Во всяком случае, в том кругу, где я, собственно, и познакомился с его книжками. Во всяком случае, так мне тогда казалось. К тому же, все эти разговоры о литературе, которыми я когда-то, сидя в интеллектуальном заточении своей юности, грезил, — чушь несусветная (если, конечно, не возникают абсолютно естественно). Впрочем, мы снова отвлекаемся.

Не знаю почему, но я еще и практически ничего не читал о Воннегуте, за исключением, разве что, пары-другой таких же вот (полу)любительских  заметок, как эта, хотя — уверен — о нем наверняка написано немало. И дело тут, скорее всего, в боязни несовпадения интерпретаций сродни тому трепету, который я каждый раз испытываю, встречаясь с новой — для меня — попыткой осмысления Хармса (а уж их-то я насмотрелся-начитался… от иных, знаете ли, и аппетит пропадал, настолько плохими они мне казались). Но боязнь эта, как и сами несовпадения, — штука вполне естественная, если мы говорим о Воннегуте (а говорим мы все-таки о нем), настолько он разноголос, калейдоскопичен, спичечнокоробочен (что бы это ни значило), пестр, наконец. Разнообразие его романов подобно ассортименту корпорации РАМДЖЕК: от (анти)утопичных «Галапагосов» или «Балагана…» до авантюрного «Рецедивиста» (и обратно). Но что, как, о чем и каким бы голосом ни говорил Воннегут, его стиль, несколько гротескный, юмор и глубокая человечность ( в хорошем смысле этого слова), как пачка ПЭЛЛ МЭЛЛ, всегда остаются при нем.

Вообще, при всей своей незаурядности и, что называется, искрометности, Воннегут — типичный американский (опять-таки — в хорошем смысле этих двух слов) писатель, чьи произведения изобилуют названиями и именами — фирм, корпораций, городов и штатов. Герои же его — авантюристы, миллионеры, водопроводчики, выпускники Гарварда, президенты Соединенных Штатов etc. — чудаки (чем лично мне он отчасти напоминает этакого Шукшина или Платонова), часть из которых — во главе с непревзойденным Килгором Траутом, эталоном настоящего писателя, — переходят, перелетают, перетекают или просто перемещаются, не двигаясь с места, из книги в книгу.

Мой Воннегут — это всегда мягкая обложка (не понимаю, у кого вообще поднимается рука печатать его в твердом виде — это же чистой воды кощунство), случайно подвернувшаяся под руку или приобретенная по дороге. Из всех прочтенных мною книг (а прочел или, по крайней мере, читал я чуть больше половины) только «Галапагосы» в первый раз были читаны в самом что ни на есть твердом виде. Но, конечно, годы спустя я случайно искупил свою вину (получив, кстати, куда большее удовольствие при чтении). В общем,  мой Воннегут — автор  случайный, как сама жизнь: его проза (как правило, эти самые случаи и случайности  и описывающая) приходит (и уходит)  случайно, над его шутками можно смеяться или недоумевать, его героям можно сопереживать (или нет), их можно любить и ненавидеть (или нет), с ними можно не соглашаться, но спорить с ними — бесполезно.

Довлатов — кажется, в «Соло на IBM» — писал, что Воннегут весьма проигрывает в оригинале. Что ж, надеюсь, когда-нибудь узнать, правда ли это. На этот  случай  на полке стоит и терпеливо ждет меня Timequake.

Итак, люблю ли я творчество Воннегута? Absolutely. Знаю ли я его? Да чорта лысого! Я и в фамилии его через раз ошибки делаю. Но если я за что-то ему и благодарен, так это за два слога, которые любил повторять Уилбур Нарцисс-11 Свейн и которыми я заканчиваю практически любую дневниковую запись. И если бы я мог выбирать, что будет написано на моем надгробии после имени и дат, то я бы выбрал именно их: Хэй-хо.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s