Пара слов об… антропологии

Необходимое предуведомление. Так уж вышло, что вторая половина года 2016-го от Рождества Христова не смогла меня порадовать в плане количества прочитанных книг — на них, к сожалению, просто не хватало времени (в начале 2017 с этим все еще хуже), — зато радовала в плане их качества и приятных открытий, если не откровений. Фамилия Домбровский давно уже стала регулярным пунктом в моих ежегодных списках чтения, которые я с завидным постоянством составляю каждый декабрь-январь из одной только интеллигенческой любви к перечням (неоднократно описанной Эко), прекрасно понимая, что это сизифов труд: будет прочитано все что угодно, но только не произведения и авторы, внесенные в эти списки. (Когда-нибудь я обязательно напишу текстик о книгах непрочитанных — и тем самым обнаружу свое полнейшее невежество в отношении художественной литературы). Так, например, «Факультет ненужных вещей» до сих пор остается непрочитанным, хотя и попал в мои списки ужасно давно, еще курсе на третьем (спасибо методичке по синтаксису), и кочует с полки на полку не первый год, и ждет-ждет-ждет… Но, видно, в этом году миру надоел тот факт, что с творчеством Юрия Осиповича я знаком только заочно, и он подсунул мне другой роман Домбровского. Итак,

Обезьяна приходит за собственным черепом

Сие творение формально можно было бы включить в череду антивоенных романов, которые мне довелось читать за последний год (наряду с «Бойней…» и «Поправкой-22») и которые мы называем антивоенными лишь постольку, поскольку нам удобно клеить ярлыки и все упрощать — и тут не спасут даже аннотации, признающие данные ярлыки достаточно условными. «Обезьяна…» — книга не антивоенная и даже не антифашистская. И уж тем более глупо ограничивать еще текст и подтекст «завуалированной» критикой советского тоталитаризма, хотя для современников автора именно этот ее слой был, возможно, наиболее значимым. А для нас?

Что мы с вами должны увидеть за историей столкновения профессора Мезонье, антрополога с мировым именем, стойкого (?) защитника принципов «чистой» науки, со своими, скажем так, оппонентами, сторонниками совершенно другой «научной» теории, в лице одной из самых страшных организаций за всю историю человечества — Гестапо, — данной, к тому же, в воспоминаниях его сына? Только ли трагическое отсутствие свободы всяческого — в том числе научного — слова, мысли дела в жутких условиях неосопоримо тоталитарных режимов (или, как выяснит Мезонье-младший, за их историческими и географическими пределами)? И где та невидимая черта, за которой неоднозначная формула «Знание — сила» переходит в другую, полярную «Сила — знание»? Или и черты-то никакой нет, и это просто чертова лента Мёбиуса, существующая вечно?

И еще: быть может, не стоит ограничивать этот роман какими-то историческими, политическими, социологическими рамками, как не стоит исключительно этими мерками пытаться измерить творчество того же Достоевского или Толстого (оговорюсь: речь идет не о сопоставлении значимости, таланта или масштаба самих писателей — это труд и вовсе неблагодарный, но лишь о направленности их текстов)? Быть может, главное-то все-таки — антропология или даже антропософия, хоть и эти термины тут, пожалуй, не вполне уместны.

Итак, о чем книга-то? Если отбросить все ее внешние слои — немного ремарковский флёр, оккупированную и освобожденную Францию, нацистскую идеологию, критику тоталитаризма, тень отца народов, etc. — отвечу в высшей степени просто и в высшей же степени пафосно: о человеке. Как и любая другая настоящая книга. О стойкости и предательстве, о цельности и гнильце. О том, что при любом режиме существует внутри нас. О Выборе, который многим из рода человеческого приходится делать, и выборе, который мы все делаем каждый день. И — не могу удержаться — немного о работе с информацией. А посему — цитата:

 — Ну, так что же, собственно, еще говорить! — солидно вздохнул прокурор. — Всякое, конечно, бывает на свете. Был Савл — стал Павел, и такой случай описан в Святом Писании, но мы-то, юристы, сухари, пошляки, смотрим на все эти метафоры совсем с другой стороны. Истина всегда проста и ясна, а здесь все и сложно и запутано. В самом деле книга — толстая, очень ученая и — что уж тут говорить! — отлично написанная книга, на которой красуется фамилия вашего батюшки, пролетела по воздуху тысячи верст и вышла в свет при обстоятельствах, исключающих всякую возможность проверки ее достоверности. Это первое, что я знаю о ней. Второе — еще более для меня темное: эта книга вышла в стране…

Тут я, кажется, по-настоящему напугал и ошеломил моего высокого посетителя — вдруг открыл глаза, сел на кровати и спокойно окончил:

 — В стране, спасшей мир. — И так как он смотрел на меня баран бараном, я засмеялся и объяснил: — Ну, я говорю: книга моего отца вышла в стране, спасшей мир. Не бойтесь, это не агитация, я просто цитирую моего коллегу королевского прокурора. Это он как-то сказал: «Россия снова спасла мир своей кровью». Это же из вашей речи в сорок пятом году.

Удар пришелся в лицо. Его превосходительство даже слегка перекосился, как от полновесной пощечины. Но когда он заговорил снова, голос его был уже опять спокоен и размерен.

 — Если мне только будет позволено дать вам совет на будущее, — сказал он, улыбаясь одной щекой, — я горячо рекомендую вам не подходить к пятьдесят пятому году с мерками сорок пятого. Все ваши неприятности именно отсюда и идут.

 — Так же, как и все чины вашего превосходительства от прямо противоположного, — почтительно улыбнулся я. — Что спорить? Редкий талант — забывать старое добро и не видеть новое зло — ваше ведомство довело до абсолютного совершенства.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s