Сказка ложь, да в ней намек, красной девице урок. «Злые сказки» Кристины Генри

Как говаривал один из моих любимых мультипликационных персонажей: «Ох уж эти сказочки! Ох уж эти сказочники!» Действительно, чего там только не понамешают, чего только не понапридумывают. И, казалось бы, чего еще придумывать? Ведь все же уже давно придумано, все дороги пройдены, все карты нарисованы. И даже «классики» жанра начинали именно с пересказа (в ходе осмысления этой темы познакомился с еще одним ужасным словом —  ретеллинг — на кой оно нам, когда есть четкое и емкое пересказ?): и братья Гримм, и Шарль Перро, и даже Жуковский с Пушкиным занимались именно пересказами, переложениями. Причем Василий Андреевич и Александр Сергеевич в своих «царевнах» и вовсе пересказали «чужие», европейские сюжеты, если сказочные сюжеты могут быть «чужими». Ладно, на этот счет и так много написано, Пропп и его ученики вам в помощь. Да и Лев Николаевич («Три медведя») с Сергеем Тимофеевичем (впрочем, тут возможны варианты, все-таки заколдованный «прынц» не чужд и русским сказкам) руку приложили. Да и дальше: Чуковский, Заходер… Впрочем, раньше-то это чаще всего был действительно пересказ: ну, уберут/добавят пару-тройку эпизодов, навертят национальной «икзотики» а ля богатыри вместо гномов да чернавка вместо охотника. И все. Некоторые, конечно, шли еще дальше от исходника и получались отличные оригинальные книги: «Айболит», «Золотой ключик», «Волшебник Изумрудного города»… а что сейчас?

А сейчас — несмотря на то, что эта традиция никогда, по сути, и не прерывалась — тенденция к переписыванию старых сказок на новый лад набрала такие обороты, что ой-ой-ой. Возможно, конечно, это действие старого правила «недавно узнанный факт всегда напомнит о себе», но после просмотра замечательного (поначалу) сериала Once Upon a Time, в котором перемешаны, кажется, все культовые персонажи западных сказок, как народных, так и авторских, причем они все находятся в таких генеалогических отношениях, что сам Золя бы позавидовал, я все чаще замечаю вокруг образцы именно такой «переработки» сказочного материала. И вынужден признать, не все они настолько конъюнктурны, чтобы о них не стоило поговорить.

Отдельно оговорюсь, что на самом деле вижу сразу две тенденции. Первая — это действительно пересказ, возвращение выхолощенным сказкам их страшной (а значит, поучительной) составляющей. Таковы, на мой взгляд. «Сказки братьев Гримм» Ф. Пулмана, сборник «Страшные сказки» под редакцией Н. Геймана и иже с ними. Впрочем, противоположная тенденция все еще работает: неустойчивую детскую психику продолжают «оберегать» не только от курящего Волка из «Ну, погоди!», но и от Волка вообще: случалось мне встречать версию сказки «Волк и семеро козлят», в которой Волк так и ушел несолоно хлебавши, даже не посетив кузнеца. «Не пиф! Не паф!», как говорил незабвенный Дениска, но зачем же сказку настолько кастрировать? У Драгунского охотник хотя бы выбегал, и только потом появлялась волшебная частица не. Благо, такие извращения встречаются только в изданиях для самых маленьких, ибо даже детсадовцам такое слушать скучновато, уж лучше найти одну из классических версий (привет, вариативность народной сказки). Ну и, конечно же, если вы боитесь травмировать психику своего чада, то советую предпочесть варианты помягче, без поедания внуков и танцев в раскаленных туфельках. И диснеевскую русалочку — андерсеновской.

Вторая — это уже даже не пересказ и не вариация на тему. Это, собственно, альтернативное высказывание с использованием уже хорошо известных образов (а может, и просто имен). И вот это уже интереснее. Об этом и поговорим.

Kristina_Genri__Poteryannyj_malchishka._Podlinnaya_istoriya_kapitana_KryukaИтак, «Злые сказки» Кристины Генри. Из пяти книг, вошедших в эту серию, на русском вышли пока только три, которые я и имел удовольствие прочесть. Первой из них — так уж вышло — стала «Потерянный мальчишка. Подлинная история капитана Крюка». С нее и начнем. Как вы понимаете, перед нами альтернативный, хотя и не самый оригинальный взгляд на Питера Пэна: это не просто вечно юный мальчишка, которого интересуют только игры и развлечения, но инфантильно жестокий — о чем нас уже неоднократно предупреждали кино- и телеверсии — персонаж, вечная юность которого напрямую зависит от крови приведенных им на остров мальчишек. Видимо, отчасти поэтому, отчасти из-за своей неспособности любить он никогда ни о ком не жалеет (за исключением, разве что Джейми). Пэн эгоистичен, жесток, хитер, готов пожертвовать кем угодно ради осуществления своих планов, у него воистину крокодилья сущность. Второй (и главный) персонаж книги — Джейми, первый мальчик, приведенный Питером на остров, самый сильный и смелый, всей душой любящий Питера. Именно он заботится о приведенных на остров мальчишках: учит их, защищает их, хоронит их… И тем не менее — остается предан Питеру вплоть до того момента, когда Пэн — найдя себе очередную игрушку — приводит на остров пятилетнего малыша Чарли, который не может ни постоять за себя, ни вообще что-либо сделать самостоятельно. Именно в этот момент в душе Джейми, который чувствует  ответственность за жизнь мальчика, случается перелом, лишь усиливающийся по мере того, как он узнает доселе неизвестные факты о Питере: Питер умеет летать, у него какой-то договор с чудовищами острова, он готов  избавиться  от Чарли, лишь бы Джейми снова боготворил его… Но этого Джейми уже не в состоянии сделать. Как бы ни хотел. В итоге Джейми начинает… взрослеть. Дальше, я думаю, продолжать не стоит. Кем пришлось стать повзрослевшему Джейми, ясно уже из подзаголовка книги. Я вполне сознательно не стану упоминать еще о нескольких фактах, дабы не раскрывать всех карт, но могу сказать следующее: эта версия происхождения капитана Крюка и их вражды с Питером Пэном мне пришлась по душе куда больше, нежели все существующие до этого.

Kristina_Genri__AlisaИдем дальше. «Алиса». Кэролл привычно вертится в гробу. Но сам виноват. Действие книги разворачивается уже после чаепития, ужасных последствий которого главной героине удалось избежать (каких и каким образом — узнаете, прочтя книгу). Итак, мы обнаруживаем Алису где? Ну, все логично: в психиатрической лечебнице (где же еще после популярнейшей серии игр?), откуда ей удалось сбежать после пожара вместе с товарищем по несчастью из соседней комнаты — неким Тесаком (спасибо, переводчики, ассоциации с Марцинкевичем мешали только так), попавшим туда после того, как его жену изнасиловали и убили, а любимая дочка пропала (эх, как тут не вспомнить свой любимый «Менталист»). Вдобавок ко всему на свободу вырвался Бармаглот — древнее чудище-волшебник, победить которого можно только с помощью особого клинка (видимо, все тот же «стрижающий меч»), на поиски которого и отправляются наши герои. После побега они оказываются в Старом городе, этаком Sin City, которым управляют, естественно, не любимые маленькой девочкой Алисой из  Нового города Министры, вручающие деткам памятные медальки по праздникам, а бандитские кланы, возглавляемые чудовищами: Плотником, Моржом, Чеширским, Гусеницей и…Кроликом (к слову, последние трое оказываются волшебниками). Да-да, именно Кроликом — который заманил Алису на  то самое  чаепитие, который оставил ей свою метку — уродливый шрам в пол-лица (впрочем, она в долгу не осталась). Старый город — место опасное, особенно для молодой особи женского пола, ибо это — самый ходовой товар, а для некоторых еще и ужин. И особенно — для Алисы. Ибо историю Алисы и Кролика помнят, кажется, все вокруг, кроме самой Алисы. Дальше все идет, как и положено в компьютерной игре: Тесак и Алиса, по очереди впадая в крайности, выносят сначала рядовых противников, потом боссов, спасая по пути как можно больше девушек от сексуального рабства и перспективы стать чьим-то ужином, Чеширский, как ему и положено, оказывается, амбивалентной тварью, которая то ли помогает, то ли издевается над героями… Кончается все, конечно же, относительно хорошо, но неясно. В общем, я с нетерпением жду перевода второй части «Хроник Алисы» — Red Queen.

Kristina_Genri__RusalkaТретья книга из прочитанных мне кажется наиболее интересной и наиболее тяжелой. «Русалка». Здесь Кристина Генри взяла у предшественников самый минимум: факт существования русалок, возможность их превращения в людей и… любовь между представителями разных видов. Да, начинается все более-менее типично: юная русалка, чьим человеческим именем станет  Амелия, интересуется сушей и миром людей. Как-то раз она попадает в сети к рыбаку Джеку, но тот ее отпускает (оговорюсь сразу, у Генри русалки — не тетки с рыбьим хвостом, но особые морские существа, способные превращаться в людей). Она посмотрела в его глаза, он в ее… В общем, полюбили друг друга и через какое-то время она вышла из моря и стала жить с ним душа в душу, пока он не утонул. День за днем, год за годом ждала она его в хибарке у моря, а слухи о таинственной женщине-русалке тем временем достигли самого Нью-Йорка…. Где, конечно же, нашелся делец, который захотел включить ее в коллекцию редкостей своего музея (этакую кунсткамеру) вместо мумии полурыбы-полуобезьяны. В общем, не сразу, но ради осуществления своей давней мечты — объехать мир — Амелия приняла его «приглашение», о чем неоднократно пожалела. И вот дальше и начинается самое страшное. Автор показывает, что есть наше общество, в котором быть существом отличным от большинства не просто сложно, но и опасно: Амелии не дают жить репортеры, угрожают религиозные фанатики и ханжи, ее пугают неотесанные мужланы, выкрикивающие нечто вроде: «О, голая баба». И т.д. и т.п. В результате она, конечно же, разочаровывается в людях и их культуре, но все-таки находит в себе силы, чтобы не сломаться, а заодно и настоящую новую любовь. Все, вроде бы, заканчивается хорошо, этакий «счастливый конец», но тяжелый осадочек и стыд за поведение соплеменников все-таки остается. И вроде бы хотелось свести основную мысль повествования к банальному феминизму (хотя тут «Алиса» больше подойдет), но нет. Тут, на мой взгляд, куда шире: любое существо, даже слишком непохожее на нас с вами, должно иметь право и смелость на существование. У Амелии эта смелость была, чем она, видимо, и заслужила свой хэппи не-энд.

Dzhennifer_Donnelli__SestritsaВ итоге имеем следующее. Кристину Генри читать стоит. Особенно сформировавшимся, но пока неокрепшим мозгам. Жанр сей весьма интересный, но, похоже, уже необъемлемый. Кстати, можно порекомендовать еще и книгу Дженнифер Доннели «Сестрица», о которой подробней надеюсь еще написать.

Спасут ли немцы Россию, или Новые похождения Герасима

images (1)Замыслив после рецензии на «Золото бунта» какое-никакое, но обобщение-рассуждение по творчеству Алексея Иванова, случайно обнаружил себя на двадцатой странице очередного его романа — «Ненастье». Не то чтобы я большой фанат творчества Алексея Викторовича, но все-таки есть в нем что-то такое, что раз за разом заставляет меня вернуться к очередной оранжевой обложке. (В качестве небольшого предупреждения замечу, что весь нижеследующий текст будет преисполнен моего любимого рефлексивного чтения, а потому я буду позволять себе любые ассоциативные толкования, пришедшие в мою голову).

Помня о заветах С. Кржижановского, учившего, что «десяток-другой букв, ведущих за собой тысячи знаков текста, принято называть заглавием. Слова на обложке не могут не общаться со словами, спрятанными под обложку. Мало того: заглавие, поскольку оно не в отрыве от единого книжного тела и поскольку оно, в параллель обложке, облегает текст и смысл, — вправе выдавать себя за главное книги», — начну именно с него.

Уже само название «Ненастье» заставляет извращенного изощренного читателя задуматься: а что же хотел сказать автор этим названием? Просто обозначить центральное место действия? (Кстати, такой поселок и такая станция — Ненастье — существуют в действительности, в отличие от города Батуева). Описать общественную атмосферу 1990-х – начала 2000-х? Или же передать внутреннее состояние героя? Заглянув в свой диплом и увидев там четко пропечатанное слово «филолог», я решил, что не могу не воспользоваться словарем. И если в плане лексического значения все словари более-менее сходятся (непогода, дождливая погода, буря), то вот с этимологией возникают определенные проблемы (а-ля «нет слова навидеть», угу). Чаще всего ненастье возводят почему-то к наст (это который ледяная корка на снегу), дескать, такая вот слякотная погода, когда и ногам-то опереться не на что толком, проваливаешься по колено. Хотя самые экзотичные версии отсылают к английскому nice: не-nice-тье этакое да еще и называют однокоренным русское слово няшный (после чего всего японские котики, видимо, просто онемели от того, что говорят по-русски). И в случае данной книги мы наблюдаем верность всех этих «гипотез»: практически каждый герой этой книги постоянно рискует провалиться, погрязнуть в слякоти (даже если он уверен в обратном), и жизнь-то вокруг не найс, и ничего  няшного в округе поселка Ненастье не наблюдается.

Идем дальше. Помним, что литература — это процесс и «когда б вы знали, из какого сора…». Помним, что, несмотря на все обвинения в русофобстве (сам грешен в этом), Иванов — плоть от плоти русской литературы. И помним о говорящих именах. Разумеется, Иванов не столь (хотя не факт) прямолинеен, как мастера классицизма и даже великий Гоголь, но только в одном Ненастье: главный герой — Неволин (о нем, естественно чуть позже), его первый и, по сути, единственный командир, — Лихолетов — воплощение как раз тех лихих лет, «быкующий» Бычегор, бывший сотрудник Конторы Щебетовский (как говорится, и у меня есть птички) — воплощение новой эпохи

Когда я наконец-то прочел роман, первой моей ассоциацией был бессмертный рассказ Ивана Сергеевича Тургенева «Муму». И сейчас я попытаюсь объяснить почему.

Итак, с одной стороны — Герман Неволин по прозвищу Немец (а это, мы помним, изначально «немой, не говорящий по-нашему») — главный герой книги, ветеран войны в Афганистане, вечный солдат, верный своему командиру и жертвующий всем ради любви (или все же ради чего-то другого?), высокий, немного неуклюжий, долго запрягающий, но быстро едущий (а как иначе-то шоферу?), вечно и практически всем посторонний, этакий свой среди чужих и чужой среди своих («С каких пор, Витя, Щебетовский мне стал своим? <…> И вы, его шакалы, мне тоже не свои. Своим мне был Серега Лихолетов»), практически обманутый первой «женой», намного быстрее уяснявшей законы нового времени, сумевший ограбить, но не сумевший сбежать. Сбежать от Татьяны, от спрятанных денег, от своего Ненастья.

С другой стороны, глухонемой крепостной  крестьянин Герасим, высокий, статный, честный, верный, нескладный, которого сторонились, взявший на себя свой грех и даже сумевший «сбежать» от барыни, но не от своей доли. Впрочем, чего я вам тут объясняю — все в пятом классе учились (а если до сих пор только «собачку жалко» — перечитайте, не пожалейте 40 минут на медленное, вдумчивое чтение).

Конечно, надеяться на какое-то стопроцентное совпадение этих двух, казалось бы, «абсолютно непохожих» персонажей глупо. Но, боюсь, функция у них одна и та же: воплотить образ русского народа. Времена разные — и герои тоже разнятся, хоть генетически и схожи. Но что их определенно объединяет — любовь к Татьяне. А о Татьянах у нас всегда разговор особый.

Все мы помним пушкинское: Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему). И мнится мне, что и у Тургенева, и у Иванова Татьяна — этакая проекция России. Да и сами героини двух столь разных авторов разнятся куда меньше, чем герои: тургеневская прачка Татьяна, робкая, забитая, безмолвная, слывшая красавицей, «но красота с нее соскочила» (кажется, для всех, кроме Герасима), боящаяся немого дворника, буквально насильно выданная замуж барыней (властью, фатумом, злой судьбинушкой) за псевдообразованного на «европейский» манер (Петербург!) сапожника Капитона (чем не портрет 90% русской либеральной «интеллигенции» всех времен?), и ивановская парикмахерша (в романе — так) Татьяна, нелюбимая, рожденная «ради квартиры», не осознающая себя, ищущая защиты, бесплодная после аборта от Лихолетова, если можно так выразиться, («Дурочка, да какая разница, от кого?») и далее, и далее. У первой «родни … все равно что не было: один какой-то старый ключник, оставленный за негодностью в деревне, доводился ей дядей», у второй, кстати, тоже когда-то был дядя-алкоголик в деревне, а остался один отец, вернее, его обрубок, остаток: был ЯРоСлав АлекСандРович, а стал ЯР-Саныч, был СССР, стал «совок». И интересно, что с учетом этого, она —  Ярославна. Если тургеневская Татьяна так и сгинула где-то со спившимся Капитоном (Герасим ей, к слову, на прощанье подарил красный платок), то ивановская Татьяна стала Вечной Невестой, которую Герман хотел спасти ворованными деньгами и индийской сказкой, пусть и ценой собственной жизни («Ты не прав, Немец. Ей нужен ты»), и которая все-таки поняла его, поверила в него и готова бороться за него и ждать. А в этом есть хоть какая-то надежда, согласитесь?

Пятнадцать мертвецов на сундук лжецаря, или Гамлет Среднего Урала

cover1__w600При всей неоднозначности и «неровности» творчества Алексей Иванов по праву считается одним из наиболее видных мастеров современной русской прозы. В этот раз предметом нашего рассмотрения стал роман Иванова «Золото бунта, или вниз по реке теснин», написанный — страшно сказать — 15 лет назад. Много воды утекло с тех пор, но книга не пропала с радаров, о чем явно свидетельствуют регулярные переиздания, появление свежих «рецензий» и отзывов на различных книжных сервисах, что тоже достаточно показательно (к слову, не так давно об этой книге вспоминали и Г. Юзефович и А. Завозова на «Медузе»). Таким образом, можно сделать вывод о том, что сие творение А.Иванова активно (насколько это слово применимо к литературному произведению) участвует в формировании некоего литературного «канона» (если понятие «канон» все еще допустимо употреблять) многих современных русскоязычных читателей.

Но оставим теоретические размышления и вернемся непосредственно к роману. «Золото бунта» условно можно отнести к «исторической прозе» (очень не люблю этот термин) или, лучше сказать, «исторической» части творчества А.Иванова (наряду с «Сердцем пармы» и «Тоболом», о которых я как-то в свое время заикался). Действие романа происходит на Урале через пару лет после Пугачевского бунта. В центре повествования — молодой сплавщик Осташа Переход, чей отец — Петр Федорович Переход, один из лучших сплавщиков реки Чусовой — оказывается невольно втянут в историю с схоронением пугачевской казны (того самого «золота бунта») и гибнет при невыясненных обстоятельствах. Собственно, «что случилось с Переходом-старшим?» и «куда делось золото Пугачева?» — два главных вопроса, формирующих «детективную» линию сюжета. Именно гибель отца — единственного человека, доподлинно знающего, где находится золото — ставит под сомнение прежде, казалось бы, ясную судьбу Осташи: быть или не быть ему сплавщиком зависит теперь от того, сможет ли молодой Переход обелить имя отца, найдя проклятый клад, и сможет ли он сохранить свою душу при этом. Но обо всем по порядку.

Уже с первых страниц романа мы погружаемся в изобильный, половодный язык «уральской» прозы Иванова, бурлящий от обилия экзотической лексики, метафор и сравнений, подробных описаний Чусовой и ее окрестностей, легенд и преданий, большей частью придуманных самим писателем, словом, тот самый язык, за который иные превозносят, а иные — наоборот — хулят Иванова. Редкая птица долетит до середины Днепра… Редкий читатель сможет спуститься вниз по реке теснин, не разбившись об очередной — названный и подробно описанный Ивановым — боец, внезапно выросший за очередным поворотом сюжета. И, думаю, неслучайно мне вспомнилась эта во всех смыслах крылатая фраза из «Страшной мести»: подобно Гоголю, открывшему некогда для российского читателя неведомый прежде полуязыческий мир Малороссии, Иванов открывает своему читателю полуязыческий же мир Приуралья (и отчасти Сибири — в широком ее понимании), вернее, создает его на наших глазах. Но если в «Вечерах…» черти смешны и — по большому счету — безобидны, то в «Золоте…» бесы хитры, злопамятны и мстительны. Окрестности Диканьки вечно молоды и веселы, окрестности Чусовой древни и мрачны.

Но не только с «Вечерами…» можно сопоставить роман Иванова: не зря же в своей рецензии Д.Быков именует его поэмой. И получаются у Иванова этакие «Мертвые души» навыворот — «Живые трупы», тела бездушные. Он вон целый раскольничий толк придумал — истяжельцы, — которые живую душу из тела истягивают и в кресте прячут (привет, Волан-де-Морт): в миру-то не без греха, тело живет и грешит сколько нужно, а душа – в кресте, чистая остается, главное — вовремя воссоединиться. Но если у Гоголя персонажи бездумно сгубили свои души, то у Иванова думают, что спасают их. У одного — птица-тройка, мчащаяся по просторам, у второго — река  теснин. Если у Гоголя — птица, летящая куда-то вдаль, то у Иванова — даже небо — отражение реки. И если, вспоминая того же Быкова, «Мертвые души» — русская «Одиссея», то «Золото бунта» (а совсем не «Блуда и МУДО») — ее продолжение. Если чиновник Чичиков — Одиссей, осознанно «оживляющий» мертвых крестьян, то крестьянин Осташа — Телемах, вынужденный повторить путь отца, невольно губящий все живое вокруг себя. И его Полифем — Конон Шелегин — уже ослеп, и его Калипсо — Бойтэ — уже жлудовка, и его Пенелопа — Неждана — ждет его с сыном. А уж сцилл и харибд на его пути — на десяток одиссеев. Только куда он уйдет, с Чусовой-то, да не уйдет он никуда со своим веслом. И сын его будет вынужден повторить путь деда, ибо имя его — Петр Переход.

Но ни Неждана, ни Бойте не смогут заменить Осташе Чусовую. Река становится не просто декорацией, в ней — жизнь Осташи, она его возлюбленная, один из главных персонажей романа (о чем уже довольно подробно написано). Но не Гоголем единым.

Зададимся вопросом: а кто, кроме Гоголя? Кто «наше все»? И то верно: Пушкин. И тут у нас опять же противопоставление: дворянин Петруша и крестьнин Осташа, каждый бережет свою честь смолоду по-своему. И оба как бы находятся в тени отца, продолжают нести его правду, с той лишь разницей, что Гринев-старший еще жив (и, возможно, поэтому Петруша сперва по-детски еще бунтует против отцовых заветов), а Переход — нет (и является для Осташи единственным носителем правды в мире, едва ли не святым). Но не только отец, даже Пугачев (сопоставляемый, кстати, с фигурой отца — этакий лжеотец или даже антиотец — вспомним, например, пророческий сон Гринева) у Петруши живой, человечный, а у Осташи — мертвый, демонический. И один свою Машу спас, а второй — нет. «Петрушин» Пугачев помог Гриневу спасти его Машу спас, —Пугачев Осташи никого не может спасти, ибо сам есть вестник смерти.

Говоря о Пугачеве, можем вспомнить и Федора Михайловича: явление Пугачева Осташе очень похоже на явление черта Ивану Карамазову. Причем в обоих произведениях до конца неясно, наяву или в бреду, во мреньи, является гость из иного мира. Как и карамазовский черт, Пугачев в романе Иванова — своеобразный двойник героя, такой же «урлаган», принявший в себя душу царя Петра Федоровича, как и Осташа — душу отца. Вообще, в «Братьях Карамазовых» тоже поднимается тема продолжения отца в сыне: все братья — даже Алеша — несут в себе карамазовщину, некое темное начало, унаследованное от отца. Причем, это начало присуще, как мне кажется, народу вообще, а потому и родственно (если не тождественно) самой пугачевщине. Но вернемся к «Золоту бунта».

Осташа — остаток — типичный ивановский герой-одиночка. Причем, он, как и многие другие герои писателя, одинок изначально, непоправимо. Такой герой всех отрицает автоматически: поглядите, как гибнут люди вокруг него. Всех близких отметает от него, сносит течением жизни-реки. Но в контексте творчества Иванова это вполне логично: не могут его герои существовать среди других. И вот тут бы рассмотреть роман в контексте всего творчества Иванова, но это, боюсь, уже тема отдельного разговора, пока же подведем итоги.

Стоит ли читать роман? Определенно стоит. Кому стоит его читать? Тем, кто готов не только немного подумать, но и пройти по всем препятствиям реки Чусовой вслед за главным героем. Кому явно не стоит его читать? Людям, ищущим простой сюжет в простом изложении. Что полезного может дать вам роман: понимание, что любая правда — не единственная, что свою правду стоит еще заслужить, доказать, что любовь может быть не только к женщине и не бывает любви без жертвы, что… я даже не знаю. А вы знаете?

XI

Мы живем, за собою не чуя страны,
Но претензии наши местами странны,
А местами — так откровенно смешны.
Ни заняться, ни возгордиться нечем.

Обвиняя повально «проклятый совок»,
Променявшие «ладно» на пошлое «ок»,
А теперь — изучающие потолок:
Где там лампочка, чтоб покрепче?

Не достойны мы ни одного Ильича.
Добровольно хряпнемте сургуча,
Чтоб уже наконец заткнулась печать,
Интернеты и прочие коммью-нИти.

Ведь из каждого чайника — новый эксперт…
Отменили «фиту»,но остался «ферт»…
Но не станет пешкой обратно ферзь.
Обкатайте на вкус: «нам не быть в элите».

Что умеем мы? В общем-то, ни хера.
Предлагаю учиться на маляра.
Приучайте рученьки к топорам,
А не ультратонким святым айфонам.

И иллюзий время уже прошло,
И питать надежды уже пошлО,
Деточка, все мы уже шадь-ло,
Каждый из нас — заезженный коник.

Ты, гуманитарий, подножный корм,
Даже не мишень, просто — молоко,
Даже если знание глубокО,
Хоть смириться с этим довольно сложно

И еще трудней это осознать.
Голосуем единогласно: «На…»,
Все равно не изменится ни хрена.
Коль не корм подножный, так жир подкожный,

Ты не нужен им, равно как себе.
Никогда не останешься на трубе,
Никогда не станешь ни А, ни Бе,
Ни трамвайной вишенкой в жизни торте.

Впрочем место в торте — всем нам под стать,
Если наша профессия — гумани-тать.
Продолжаем сумрачно лепетать.
И не победить в агрессивном спорте.

X

Что тебе ночи, когда старею.
Хочется все всегда поскорее.
Я — в стихах — подражаю еврею,
В жизни себя почитаю русским.

Я заблудился меж трех осинок.
Ноги едва впихнув в мокасины,
Пользуясь методом страусиным,
Вновь не выдерживаю нагрузки.

Жизнь бьет ключом, за то точно в темя,
Время-то властвует над всеми.
Благо, «стрематься» и «ногу в стремя»
Не всегда слова однокоренные.

Я себя давно признаю болваном.
Календарь всего заражен. Кораном
и ковидом. Ничто не идет по плану
Ни в Израиле, ни в России.

В жизни вообще — сплошная стремнина.
В паспорте все еще пишут «мужчина».
Думаю, все же, лицо в морщинах
Лучше, чем пузо в полкоридора.

В эту жару — как один — томаты
Под объективом своих аппаратов.
Иных — с удовольствием бы — из травмата,
Как бы приняв впопыхах за вора.

Завтра с картошечкой крылья птицы
Райской. Хотя вот к Ее убийцам
Мне западло присоединиться,
Несмотря на то, что должно быть вкусно.

В общем, придется меню продумать,
Что-нибудь скромное и без шума,
Чтоб не узнали, что шибко умный.
Нужно снова сдерживать чувства.

Зелень лета, ах, зелень лета…
Что ж ты, еврей, не допел куплета?
Нам тут в Сибири не бересклета
Шепчут кусты, но сосна и кедр.

Впрочем, уже погружаясь в старость,
Чувствуя чаще всего усталость,
Думаю: сколько еще осталось,
Сколько не выкачали из недр?

IX

Раньше хватало внутреннего ресурса
Воспитать своего внутреннего Исуса,
Избегать своего внутреннего искуса
Выдавать свое творчество за искусство.

Ныне пуста игра при серьезной мине.
Божество — голубой огонек в рутине,
Где донос —  реверанс первородной глине
И, из уст исторгнут, без цели впадаешь в устье.

Каламбур выдавая за Универсум,
Пятой точкой зови или третьим местом
И посредством долга живи по средствам.
Ни коня, ни царскую дочку в жены

Не получишь, будь хоть во лбу семь пядей.
Не в лазури золото — в шоколаде
И глазури, но — все одно в накладе
Остаешься, чертов ума лишенный.

При раздаче слонов, оглашен, изыди.
Брось Иисуса, отныне молись Изиде,
Хоть  в трамвае стоя, хоть в лотосе сидя,
«Не убий себя» повторяй как мантру.

Ловко спрячься в рукав, коль всего боишься,
И запомни: совесть — не рукавица,
Не стряхнешь с руки. Ежели затаиться,
Есть надежда, что слопают только завтра.

Коль решил — будь тверд, как нефритов стержень,
Из-за острова — так изволь на стрежень.
Не стреножен пока, но всего лишь сдержан.
Помни, глупый, что даже и Пенелопа

Не ждала б Одиссея, коль знала б, что он смирился;
Что цареубийца equal самоубийца;
Что избушка устала уже крутиться:
то лицом к степи, то окном в Европу.

Подведем итог. Кто сегодня в тренде?
Будь улыбчив, как манекен на стенде,
Но забудь навеки о хэппи-энде:
Он давно смешон, словно русский Будда.

Даже твердь, что стоит, а должна крутиться,
То не ягодки уж, а ягодицы,
Но родится лишь то, что должно родиться.
Все смешалось — Родина, люди, кони…

Дневник читателя — 3: Желязны, Саймак, Воннегут, Дик

К черту предуведомления. При всей моей относительной неначитанности в отношении научно-фантастической литературы (то есть неосвоенности самых что ни на есть хрестоматийных текстов), на которую я — как либерал на Путина — регулярно жалуюсь, люблю я, знаете ли побаловать себя и фантастическим романом, особенно хорошим. И осень прошлого года была достаточно щедра на подобное баловство (спасибо дорогой супруге за незаметное снабжение меня этой самой литературой). Благо, серия The Best of Sci-Fi Classics действительно чудесно исполнена, любо-дорого (во всех смыслах), зато без излишней нагрузки на глаза, что после рабочего дня с тетрадями и «детскими» почерками огромный плюс.
Итак, кратенько пробежимся по тем шедеврам, что попались в этот весьма тяжелый в плане физического и душевного здоровья период.

Читать далее

Дневник читателя — 2 (П. Алешковский «Крепость», А.Иванов «Географ глобус пропил», А.Иванов «Сердце Пармы», Е.Водолазкин «Совсем другое время», М. Елизаров «Библиотекарь»)

Необходимое предуведомление. Меж тем, 2018-й уж на дворе, а я все никак не могу разродиться даже мини-отчетом о прочитанном после великолепного «Письмовника». То ли мне чертовски везет, то ли  я старею и превращаюсь в абсолютно всеядное в плане литературы существо, то ли отсутствие времени, заставляющее тщательнее выбирать книги «на почитать» играет свою роль, но пока я вполне доволен получающейся подборкой. Впрочем, без лишнего самокопания вернемся, собственно, к книжечкам.

Читать далее

Дневник читателя — 1: М Шишкин «Письмовник», И. Рэнкин «Кошки-мышки», А. Иванов «Тобол. Много званых», С. Лем «Солярис»

…И пока ряды непрочитанных книг на полках цвета венге множатся, а у меня есть несколько свободных минут, набросаю пару строчек касательно книг прочитанных. Пресловутая нехватка времени (сил, желания, мотивации — кому как нравится) подтолкнула меня к идее временно несколько изменить формат данных записей: я решил, что лучше кратенько обо всем подряд, чем никак. Так сказать, чтобы было, чтобы не забыть некоторые моменты. Посему — в обратном порядке — начнем.

Читать далее

VIII

Городок, растаявший бы в феврале,
Без предлога предавший себя земле
В без разбора предавшей себя земле,
Но сосульками грязными с крыш стекает.

Где, как «Отче наш», чтимо звучит «Налей!»,
Но ни Бога, ни черта, ни королей
Уж не чтут, и термометр на нуле,
Словно мост — от октября до мая.

Между тем, уже на исходе март.
Словно заяц, выживший из ума,
Наша равноапостольная зима
Пристает к прохожим: «Ты веришь в Бога?»

Но кому поведать свою тоску?
Становись эмоционально скуп,
Причешись — пробор, волосок к волоску.
Жди весны: с тебя она спросит строго.

Еще шесть катренов до нормы чтоб
Дотерпеть. Лжеинтеллигент и сноб,
Провались уже, как в нору, в сугроб:
Там Страна Чудес — та, какой достоин.

Так лежи и жди среди талых вод,
Наблюдая, как фараон — Исход,
Приближенье новых своих невзгод,
Все равно ты в поле один: не воин,

Не скиталец и даже не конокрад.
Выступай всегда на стороне добра,
Осознай, что жизнь — прекраснейшая игра:
При любом раскладе в ней козырь — черви.

Даже камень сточат они на раз,
Не боятся ни солнца, ни серебра.
Помни: это — прекраснейшая игра, —
Береги свой крест, кошелек и нервы.

Мы убили время: куда ни плюнь —
Где был март когда-то, теперь — июнь.
Ты пригрей его, как на груди змею:
Солнце даже в июне нечасто греет.

Притворись: ты и вправду Чеширский кот,
Свято верящий в честный игры исход,
Ведь исходный код есть исходный код.
Аксиома. Ничего уж не сделать с Нею.