КВ-2022. 48. Жан Поль Сартр. Слова

Первое мое знакомство с этой повестью состоялось страсть как давно — в далеком 2009, когда я, восстановившись в университете после академического отпуска, в феврале пришел в новый коллектив, так сказать. Как раз под 23 февраля. Мои новые однокурсницы толком обо мне ничего не знали, кроме того, что я что-то там пишу, где-то периодически выступаю и вообще личность темная и маргинально окрашенная. Посему решили, что уж Сартр-то мне должен понравиться, тем более автобиографическая вещица про то, как и почему он стал писателем. Ничего из первых своих впечатлений не помню. Но наверняка показалось миленькой. Пришлось перечитывать.

Что ж, 13 лет спустя уже не кажется миленькой. Да, любопытно. Но с первых абзацев — избыточно. Лишние подробности о какой-то родне, которая больше не появится, чересчур подробные описания, этакое барокко в худшем смысле этого слова. Чересчур по-французски (в моем словаре это, можно сказать, одно из худших оскорблений).

И хотя первые опыты знакомства Сартра с Книгой и Литературой немного напоминают мне мое собственное детство, не оставляет ощущение, что все, что есть у автора, — это слова. И в этой книге (в отличие, кстати, от некоторых других его произведений) слишком много лишних.

КВ-2022. 47. Анна Старобинец. Зверский детектив. Право хищника

Итак, продолжение получилось еще более оголтелое. В этот раз представители великого Дальнего леса взаимодействуют с жителями села Охотки: недозадушенной Курой №4 (ну, не хватило сил у челюстей лисы-вегетарианки) и прочими жителями Курятника, свято верующими в Нину Палну, сторожевыми и охотничьими псами, ответственными за «охрану» Курятника и наказание провинившихся хищников путем растерзания, премилой парой свиней и собственно хозяйкой Ниной Палной.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, какую страну автор неостроумно изображает в виде тоталитарного села Охотки: безмозглое население, которым легко манипулировать, причем в обе стороны —#стопбульон — (куры), силовики (псы), маленькие и слабые, но прекраснодушные и наблюдательные интеллигенты и «независимые» СМИ (минипиг) и олигархат/крупный бизнес (обожаемая супруга минипига, жирная свинья, не отрывающаяся от кормушки), кровавый диктатор (Нина Пална). Знаковым является и то, что главный страх НиныПалны — Серенький Волчок, который придет и, естественно, укусит за бочок (видимо, страны НАТО/цивилизованный мир; неудивительно, что именно Волку предназначается роль «миротворца»).

В общем, слушать можно только из-за озвучки. Детей к этой книге не подпускать.

46. Анна Старобинец. Зверский детектив. Логово волка

Сразу оговорюсь, что постараюсь высказать свою точку зрения о прослушанной книге, максимально абстрагируясь от идеологических воззрений автора и ее бегства из страны в эти непростые времена. Бог ей судья. Также оговорю, что столь высокую оценку (3 из 5) поставил только из-за чудесной озвучки. Из-за озвучки же, пожалуй, оценю всю серию.

Итак, перед нами «детский» детектив. Детским его можно считать только в том плане, что сюжет предельно прост, банален и неказист, как и полагается в подобной литературе.

Да и вообще книга составлена из сплошных клише. Старший Барсук Дальнего леса — глава местной полиции — вечно ворчащий и мечтающий уйти на покой «ветеран», его помощник Барсукот — горяч и склонен делать скоропалительные выводы, и так далее. Сам же Дальний лес — либеральный рай на земле, где царит равноправие и закон, где зверям запрещено есть друг друга во искажение их зверской природы, от чего страдают, в первую очередь, хищники типа Волка и Лисы. Правда, госпожа автор не учла, что и Барсук далеко не вегетарианец (Википедия: «Барсук всеяден, но предпочитает животную пищу. Питается он мышевидными грызунами, лягушками, ящерицами, птицами и их яйцами (а также черепашьими яйцами), насекомыми и их личинками, моллюсками, дождевыми червями, а также грибами, ягодами, орехами и травой), так что тоже бы испытывал дискомфорт. Барсукот — видимо, в силу возраста — все-таки соблазняется связкой мышиных хвостиков, из-за чего герои попадают в засаду. В общем, этот Дальний лес — модель справедливого общества (тут — на контрасте с Ближним лесом, где кушать можно всех и откуда прибывают беспринципные Сычи-адвокаты).

Текст изобилует не очень удачными попытками обыграть устойчивые выражения (например, «Зайца убил Волк. Это и Ежу понятно» — «Да-да,мне понятно», — подтвердил Еж). За точность цитаты не ручаюсь, слушал только аудиоверсию.

В итоге, лично я послушаю и дальше (очень уж озвучка хороша, зараза). Но вот дочке эту идеологизированную антироссийскую либеральную дичь явно читать не стану.

КВ-2022. 45. Андрей Платонов. Чевенгур

Кажется, «Чевенгур» — вторая книга, которую я прочитал у Платонова (первой, определенно, был «Котлован»). Так что я уже был влюблен в странности его синтаксических конструкций и чудаковатых персонажей, в их абсолютно вывернутую, но по-своему абсолютно верную манеру мыслить.

«Папка, я скоро к тебе умру», — говорит Сашка Дванов, уходя из родной деревни.

Дванов — очередной платоновский правдоискатель, которому предстоит встретиться с познанием жизни через механизмы (очень платоновская черта, ибо он сам был инженером) и коммунизмом (и коммунистом, кстати, тоже. Чему бы н(в)ас ни учили в школе, Платонов оставался идейным коммунистом до самой смерти и так и не сдал партбилет, несмотря ни на какие трагические события, а их на долю Платонова хватило).

И сам Чевенгур — вывернутая коммунистическая утопия, обреченная на поражение, ибо в ней нет чего-то самого важного. И никакая это не антикоммунистическая пародия, наоборот — предостережение стране, которая, по мнению автора, пошла не по тому пути, исказив идеалы учения, столь важного для писателя. В общем-то, Чевенгур — это и есть Рай на земле, конец истории. Тот самый Рай, о котором грезят многие, но который, по сути, мертв, ибо лишен всякой полезной деятельности, что для Платонова невыносимо.

«Папка, я скоро к тебе умру», — говорит Сашка Дванов, уходя из родной деревни.

Дванов — очередной платоновский правдоискатель, которому предстоит встретиться с познанием жизни через механизмы (очень платоновская черта, ибо он сам был инженером) и коммунизмом (и коммунистом, кстати, тоже. Чему бы н(в)ас ни учили в школе, Платонов оставался идейным коммунистом до самой смерти и так и не сдал партбилет, несмотря ни на какие трагические события, а их на долю Платонова хватило).

И сам Чевенгур — вывернутая коммунистическая утопия, обреченная на поражение, ибо в ней нет чего-то самого важного. И никакая это не антикоммунистическая пародия, наоборот — предостережение стране, которая, по мнению автора, пошла не по тому пути, исказив идеалы учения, столь важного для писателя. В общем-то, Чевенгур — это и есть Рай на земле, конец истории. Тот самый Рай, о котором грезят многие, но который, по сути, мертв, ибо лишен всякой полезной деятельности, что для Платонова невыносимо.

Кажется, «Чевенгур» — вторая книга, которую я прочитал у Платонова (первой, определенно, был «Котлован»). Так что я уже был влюблен в странности его синтаксических конструкций и чудаковатых персонажей, в их абсолютно вывернутую, но по-своему абсолютно верную манеру мыслить.

«Папка, я скоро к тебе умру», — говорит Сашка Дванов, уходя из родной деревни.

Дванов — очередной платоновский правдоискатель, которому предстоит встретиться с познанием жизни через механизмы (очень платоновская черта, ибо он сам был инженером) и коммунизмом (и коммунистом, кстати, тоже. Чему бы н(в)ас ни учили в школе, Платонов оставался идейным коммунистом до самой смерти и так и не сдал партбилет, несмотря ни на какие трагические события, а их на долю Платонова хватило).

И сам Чевенгур — вывернутая коммунистическая утопия, обреченная на поражение, ибо в ней нет чего-то самого важного. И никакая это не антикоммунистическая пародия, наоборот — предостережение стране, которая, по мнению автора, пошла не по тому пути, исказив идеалы учения, столь важного для писателя. В общем-то, Чевенгур — это и есть Рай на земле, конец истории. Тот самый Рай, о котором грезят многие, но который, по сути, мертв, ибо лишен всякой полезной деятельности, что для Платонова невыносимо.

КВ-2022. 44. Терри Пратчетт. Пятый элефант

Из всех книг обожаемого Пратчетта мне достался «Пятый элефант» — именно тот роман, который у меня вообще не ассоциировался с его названием. Пришлось перечитывать. Впрочем, грех жаловаться, ибо почитать Пратчетта всегда для меня сплошное удовольствие.

Тут следует отметить, что цикл о Городской страже, в который входит роман, мне начал «заходить» далеко не сразу. Понятное дело, что сначала моими любимыми циклами были циклы о Смерти и о Ведьмах. Однако когда я, перечитывая Пратчетта по дороге с работы домой (а в тот период жизни я тратилна дорогу часа по три в день), я осознал, насколько хорош и этот цикл тоже.

Итак, чем же, на мой взгляд, хорош цикл о Городской страже? (Повторюсь: это более всего заметно, если перечитываешь его отдельно и в хронологической последовательности). Эволюция основных персонажей, в первую очередь — Сэма Ваймса, которому от книги к книге случается решать все более сложные задачи, по мере роста его профессиональной, семейной и даже политической ответственности. И вот постепенно на месте «забулдыги»-стражника из Ночной Стражи постепенно вырастает герцог Анк-Морпоркский, который способен принимать сложные и верные решения даже в международных делах. При этом это не какое-то волшебное превращение тыквы в карету, это именно постепенная, сложная внутренняя эволюция героя. Ваймс многому учится на этом пути: отвечать за других, сдерживать себя, терпимее относиться к представителям других видов… Но при этом он умудряется всегда оставаться самим собой, сколько бы перьев ни навесили на его шлем: честным, прямым стражником. И за это мы его любим.

Вообще, мне кажется, что Ваймс — один из наиболее удавшихся персонажей Пратчетта (да, у него на каждом шагу симпатяги и прикольные ребята, но многие из них все же второстепенны и более статичны). Конечно, Сэм не единственный эволюционирующий герой в огромном цикле о Плоском мире, есть еще и Смерть, и даже матушка Ветровоск, и… Но здесь мы говорим именно о Ваймсе.

В «Пятом элефанте» командору Ваймсу, уже герцогу, выдалась его первая международная поездка в качестве официального посла Анк-Морпорка, да еще и сразу в Убервальд (это такая страшная помесь России и средневековой Восточной Европы с вампирами, оборотнями, гномами, троллями, без законов, но с кучей полезных ископаемых). И именно в этой поездке герой совершает очередной скачок в развитии, получает очередной «левел», если хотите. Что приятно — очередной, но не последний, учитывая, что в конце (мини-спойлер, простите) он узнает о том, что скоро станет отцом.

В общем, книга, на мой взгляд чрезвычайно хороша. Мимо проходить только ярым нелюбителям Пратчетта. Тем, кому пока цикл о Страже не особо люб, еще раз посоветую перечитать его с самого начала и до конца.

КВ-2022. 43. Виктор Аланов. Петька Дёров

Ох. Давненько я не читал таких книг. Книги о Великой Отечественной войне для меня всегда стоят особняком среди прочих советских книг, поскольку именно в них содержится самое важное, что мы должны хранить, о чем мы должны помнить, на что мы должны равняться, а чего — не допускать. И очень жаль, что этих книг в обязательной школьной программе становится все меньше. Понятное дело, часов на литературу практически не осталось (это я как недавний учитель литературы говорю), тут первый бал Наташи Ростовой (ох, какое важное событие) рассмотреть не успеваешь, ведь важнее-то изучить «информатику» или «астрономию», а то и китайский язык как третий иностранный. Если мне не изменяет память, сейчас в 11 классе на ВОВ отводится 2-3 часа, причем 2 часа на литературу собственно военного времени и обзорный (!) час на более «военщиков». Вот и выходят наши детки «готовые повторить» и увешанные черно-оранжевыми ленточками. А что они готовы повторить? Уж явно не поступки главных героев этой книги.

Заглавный герой — Петька Дёров — сирота, видевший, как нацисты расстреляли всю его семью (отец был коммунистом), и чудом спасшийся. В поисках родственников от отправился из Гатчины в оккупированный немцами Псков. Родственников он не находит, зато находит верных друзей, ставших для него новой семьей.

Несмотря на обилие «положительных» взрослых персонажей в книге — подпольщиков, партизан, крестьян, простых горожан — главными героями книги, на мой взгляд, остаются все-таки подростки, вносящие свой посильный вклад в общенародную борьбу с врагом: они «работают» связными, «вынюхивают» важную информацию, зачастую рискуя жизнью, и даже как-то раз умудряются самостоятельно устроить самую настоящую диверсию (и несут свои потери, конечно же).

Естественно, что, как и в любой другой книге этой тематике, здесь проведена очень четкая граница свой/чужой.

— …А кто же у тебя свои и кто чужие?

— Свои — это советские, а чужие — фашисты и кто с ними.

— Значит, трактирщик Степан тоже советский? Он ведь здешний.

— Ой, сказали! — Непонятливость Сергея Андреевича окончательно возмутила Фому — Да какой же он советский, если немцам помогает?

— Уточним. Итак, по-твоему, советский — это только тот, кто не помогает фашистам? А остальные это уже «чужие»? Так я тебя понял?

— Так!

— Правильно, друг Фома. Вижу, в этой голове не только озорство сидит. Время сейчас такое, что даже вам, детям, надо твердо различать — кто свои и кто чужие. Своим помогать во всем, а чужим…

И действительно — в книге полно тех, кто помогает оккупантам: полицаев, лавочников, трактирщиков, различных дамочек, старост, не знающих, кому служить, и просто трусов. Однако и не все немцы описаны сплошь черной краской. Уже практически дочитав книгу, я подумал: «Логично, по законам жанра, все немцы — убийцы и палачи». Но я ошибся. Нашелся-таки хотя бы один наверняка убийца (война же), но не палач. Так что допустимый уровень «объективности» автором соблюден. Кстати, несмотря на полагающийся патриотический пафос, книга не производит впечатления идеологизированной. Даже слова «коммунист», «пионер», «комсомолец» читаются как «человек, ответственный за других, показывающий пример». «Крепкий человек будет Петька. Настоящий коммунист вырастет» — последняя фраза романа.

Подводя итог, скажу следующее. По-моему, книга незаслуженно забыта. Думаю, она должна как минимум стоять наравне с «Сыном полка» Катаева и входить если не в «золотой», то уж в «серебряный» запас советской юношеской прозы.

КВ-2022. 42. Чак Паланик. Колыбельная

Кхм. Нужно все-таки что-нибудь написать. «Колыбельная» — одна из моих любимых книг Паланика. Во всяком случае, на данный момент, ибо читал унего я не так уж и много. Вторая — «Дневник», но о нем как-нибудь в другой раз.

Я читал «Колыбельную» раза три до этого, и каждый раз это было в ночном поезде «Новосибирск — Новокузнецк», а потом в первой электричке до Междуреченска. Книга обычно заканчивалась к станции «Кийзак», так что мне как раз хватало времени, чтобы убрать ее в сумку и начать готовиться к выходу. Как сейчас помню эту потрепанную оранжевую книжицу в мягкой обложке, которую я, кажется, дал кому-то почитать, а забирать уже не стал, ибо по какой-то смешной цене купил в «Ашане» почти всего Паланика в его «персональной» серии. Но тоже в мягком варианте, конечно. Читать Паланика в твердом издании для меня так же противоестественно, как и Воннегута. Уж не знаю почему.

Пару недель назад жена попросила найти «Колыбельную» в глубинах книжного шкафа, но сама читать роман так и не стала. Так что книжка лежала на самом видном месте и ждала, пока ее уберут обратно. Однако я решил сперва ее перечитать.

Не могу сказать, что ощущения от прочтения какие-то принципиально иные, чем 15 лет назад: то ли я уже настолько все подзабыл, то ли Паланик здесь действительно показал высокий уровень, но роман я прочитал на одном дыхании (понятное дело, в этот раз мне пришлось прерываться куда чаще, ибо дела-дела, но за пару вечеров прочел). В общем-то, приемы типично паланиковские: постоянные повторения, однотипные формулы, параллельные ситуации. Темы — все те же: борьба с культурой потребления, борьба борьбы с борьбой, как говорится, но самое главное здесь — тема власти, причем самой страшной власти — над жизнью и смертью. Эта власть развращает, она пьянит, она управляет человеком. И вот тут — прямая перекличка с Достоевским: «тварь я дрожащая или право имею?». Вот только в мире Паланика те, кого с легкостью можно и нужно бы в разряд тварей (как, например, Нэша), никогда не будут задаваться этим вопросом. И что печально — именно твари больше всего жаждут власти, хотя бы самой мизерной, а поэтому— чаще всего добиваются ее.

А вот Стрейтон и Элен тщетно, но пытаются хоть как-то бороться с этой силой внутри себя, хоть как-то ее оправдать, ибо чувствуют ответственность. Однако убийство отделяет тебя от мира, как говорит Стрейтону Мона (как тут не вспомнить один из диалогов Сонечки и Раскольникова?), и деться уже некуда. Даже если совершаешь убийства с благими намерениями.

В общем, хорошая книга. Если еще не читали и от Паланика вам не становится дурно, то прочтите.

КВ-2022. 41. Виктор Пелевин. Нижняя тундра

Правильно говорят: не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Утро у Сивки началось с «Группы крови» Цоя, включенной кем-то из гуннов-соседей на полную катушку. Не то чтобы Сивка когда-нибудь переставал испытывать к творчеству группы КИНО исключительно нежные чувства, но в этот раз оно было, мягко говоря, не ко времени. Ну и дальше день пошел под лозунгом «Не остаться в этой траве». К вечеру, когда Сивка, уложив Бурку, прочувствовал, что и его почти укатали крутые горки, решил он повернуться к прекрасному передом, а ко дню ушедшему — задом, и поставить точку в финале мартовского чтения, для чего превратился в Зайца-выбегайца, и поскакал по лесам и полям жесткого диска, пока не наткнулся на папку с «Антологией сатиры и юмора России XX века», в которой самым неожиданным томом оказался сборник Кощея Бессмертного Виктора Олеговича Пелевина.

И прочитал Зайка рассказ «Нижняя тундра». И открылась ему Истина. И воспарил он Утицей над Нижней тундрой, в которой прозябал последние месяцы жизни, ибо содержалась в рассказе Мудрость о сущем. И познала Утица Мудрость сию. Но тут же задумалась, не отклонилась ли она от Дао благородного мужа. И почесала пузико свое, но так как для полета Утице нужны оба крылышка, то тюкнулась она прямиком клювом в подушку.

И лишь Великим духам ведомо, кем же Утица воспрянет ото сна Утром Нового Дна.

КВ-2022. 40. Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Загадочная история Бенджамина Баттона

Вчера вечером со мной случилась загадочная история. Захотелось мне почитать что-нибудь из малой прозы Андрея Платонова, творчество которого я нежно люблю — правда, в основном, романы и повести. И вдруг кто-то будто резко крутанул шар Земной на 180 градусов, отправив меня из СССР в США, и я обнаруживаю, что открыл сборник рассказов Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Что ж, как и герой заглавного рассказа, я не смог противиться своей участи.

Итак, знаменитую «экранизацию» с Брэдом Питтом я, конечно же, видел, хотя нельзя назвать этот чудесный фильм экранизацией в прямом смысле: в фильме сохранена лишь идея феномена «обратного физического развития» человека (хотел было написать «жизни в обратном направлении», но вспомнил АБС и понял, что это не о том, Янусы Полуэктовичи — совсем другой случай. А вот у Брэдбери в «Из праха восставшие» есть барышня с подобным «недугом»). Да, в фильме более чем полностью изменены внешние обстоятельства жизни Бенджамина, время его жизни, историю любви, etc., однако это не столь важный, на мой взгляд, момент. Самое важное отличие заключается в том, что в фильме герой Питта с первых часов жизни был отвергнут собственной семьей, а много позже сам покинул семью, дабы не стать «обузой» для любимой женщины и дочери. При этом вышло так, что и в детстве, и в старости Бенджамин был окружен заботой и любовью близких. Кажется, что задачей сценариста было максимально смягчить истинный трагизм положения героя.

Бенджамин в рассказе с первых часов жизни и вплоть до достижения определенного возраста, когда его уже вполне можно было принять за брата своего отца, неудобен для своих родных, в первую очередь, из-за «неприличия» его «недуга». Детям неприлично быть стариками, общество этого не принимает и не понимает. Затем все развивается более-менее удачно для Бенджамина, его дела идут в гору, он обласкан обществом, делает успехи на военном поприще и т.д. и т.п. — вплоть до того момента, когда он постепенно начинает выглядеть моложе собственного сына. Сын возмущен, ему кажется, что «поведение» отца слишком легкомысленно, что всему должен быть предел (омоложению тоже), что это «неделовой подход». То есть получается, что в самые «уязвимые» периоды жизни Бенджамин лишен любви и поддержки со стороны близких, причем не потому что он был плохим сыном или отцом, а из-за внешних «приличий», из-за общественных стереотипов, царящих в головах и сердцах членов его «семьи». Это отчасти напомнило мне рассказ Кафки «Превращение», написанный на десять лет раньше «Загадочной истории…». Впрочем, углубляться в это сравнение я сейчас не буду.

В целом — рассказ очень и очень достойный.

КВ-2022. 39. Сигизмунд Кржижановский. Хлеб наш насушенный

Вчерашний вечер или даже, скорее, ночь. Все дневные дела, вроде бы, доделаны, дочка уложена и уже начала сопеть. В голове роятся невеселые мысли о том, как жить дальше. Темно. Правая половина головы тикает и ноет: то ли зуб, то ли нерв снова застудил. Не идет никак Зазубрин, хоть хорош и цветист, хоть люблю его прозу очень. Решил снова немного схитрить.

Открыл третий том Кржижановского — он у меня только в электронном виде, очень уж редкий какой-то, в свое время пожалел денег заказать у израильского букиниста, а теперь-то уж… Наугад открыл рассказ (или новеллу, ведь «Мал мала меньше», по авторскому определению, сборник новелл, хотя как-то совсем мало страниц).

1919 год. Осень. Дожди. Грязь. Герой возвращается в свою комнатушку раньше обычного и при тусклом свете пытается работать с документами. За фанерной перегородкой — полуслепая и глуховатая бабушка и внучка, живущие крайне бедно, иногда девочка приносит какие-то остатки еды от дальних родственников, тем и живут. Бабушка учит девочку молитве, а та пытается повторять, искажая некоторые слова в силу своего детского миропонимания, исковерканного окружающей действительностью:

— Хлеб наш насушенный в дождь нам донесть…

Встаю, дохожу до комнаты дочери, целую ее в макушку, ухожу на балкон — покурить. Возвращаюсь к себе. Выпиваю пару таблеток обезболивающего, ложусь. Наконец задремывая, шепчу: «Отче наш…»

Надеюсь, моя дочь научится молиться сама. Когда вырастет. Если ей это будет нужно.