XI

Мы живем, за собою не чуя страны,
Но претензии наши местами странны,
А местами — так откровенно смешны.
Ни заняться, ни возгордиться нечем.

Обвиняя повально «проклятый совок»,
Променявшие «ладно» на пошлое «ок»,
А теперь — изучающие потолок:
Где там лампочка, чтоб покрепче?

Не достойны мы ни одного Ильича.
Добровольно хряпнемте сургуча,
Чтоб уже наконец заткнулась печать,
Интернеты и прочие коммью-нИти.

Ведь из каждого чайника — новый эксперт…
Отменили «фиту»,но остался «ферт»…
Но не станет пешкой обратно ферзь.
Обкатайте на вкус: «нам не быть в элите».

Что умеем мы? В общем-то, ни хера.
Предлагаю учиться на маляра.
Приучайте рученьки к топорам,
А не ультратонким святым айфонам.

И иллюзий время уже прошло,
И питать надежды уже пошлО,
Деточка, все мы уже шадь-ло,
Каждый из нас — заезженный коник.

Ты, гуманитарий, подножный корм,
Даже не мишень, просто — молоко,
Даже если знание глубокО,
Хоть смириться с этим довольно сложно

И еще трудней это осознать.
Голосуем единогласно: «На…»,
Все равно не изменится ни хрена.
Коль не корм подножный, так жир подкожный,

Ты не нужен им, равно как себе.
Никогда не останешься на трубе,
Никогда не станешь ни А, ни Бе,
Ни трамвайной вишенкой в жизни торте.

Впрочем место в торте — всем нам под стать,
Если наша профессия — гумани-тать.
Продолжаем сумрачно лепетать.
И не победить в агрессивном спорте.

X

Что тебе ночи, когда старею.
Хочется все всегда поскорее.
Я — в стихах — подражаю еврею,
В жизни себя почитаю русским.

Я заблудился меж трех осинок.
Ноги едва впихнув в мокасины,
Пользуясь методом страусиным,
Вновь не выдерживаю нагрузки.

Жизнь бьет ключом, за то точно в темя,
Время-то властвует над всеми.
Благо, «стрематься» и «ногу в стремя»
Не всегда слова однокоренные.

Я себя давно признаю болваном.
Календарь всего заражен. Кораном
и ковидом. Ничто не идет по плану
Ни в Израиле, ни в России.

В жизни вообще — сплошная стремнина.
В паспорте все еще пишут «мужчина».
Думаю, все же, лицо в морщинах
Лучше, чем пузо в полкоридора.

В эту жару — как один — томаты
Под объективом своих аппаратов.
Иных — с удовольствием бы — из травмата,
Как бы приняв впопыхах за вора.

Завтра с картошечкой крылья птицы
Райской. Хотя вот к Ее убийцам
Мне западло присоединиться,
Несмотря на то, что должно быть вкусно.

В общем, придется меню продумать,
Что-нибудь скромное и без шума,
Чтоб не узнали, что шибко умный.
Нужно снова сдерживать чувства.

Зелень лета, ах, зелень лета…
Что ж ты, еврей, не допел куплета?
Нам тут в Сибири не бересклета
Шепчут кусты, но сосна и кедр.

Впрочем, уже погружаясь в старость,
Чувствуя чаще всего усталость,
Думаю: сколько еще осталось,
Сколько не выкачали из недр?

IX

Раньше хватало внутреннего ресурса
Воспитать своего внутреннего Исуса,
Избегать своего внутреннего искуса
Выдавать свое творчество за искусство.

Ныне пуста игра при серьезной мине.
Божество — голубой огонек в рутине,
Где донос —  реверанс первородной глине
И, из уст исторгнут, без цели впадаешь в устье.

Каламбур выдавая за Универсум,
Пятой точкой зови или третьим местом
И посредством долга живи по средствам.
Ни коня, ни царскую дочку в жены

Не получишь, будь хоть во лбу семь пядей.
Не в лазури золото — в шоколаде
И глазури, но — все одно в накладе
Остаешься, чертов ума лишенный.

При раздаче слонов, оглашен, изыди.
Брось Иисуса, отныне молись Изиде,
Хоть  в трамвае стоя, хоть в лотосе сидя,
«Не убий себя» повторяй как мантру.

Ловко спрячься в рукав, коль всего боишься,
И запомни: совесть — не рукавица,
Не стряхнешь с руки. Ежели затаиться,
Есть надежда, что слопают только завтра.

Коль решил — будь тверд, как нефритов стержень,
Из-за острова — так изволь на стрежень.
Не стреножен пока, но всего лишь сдержан.
Помни, глупый, что даже и Пенелопа

Не ждала б Одиссея, коль знала б, что он смирился;
Что цареубийца equal самоубийца;
Что избушка устала уже крутиться:
то лицом к степи, то окном в Европу.

Подведем итог. Кто сегодня в тренде?
Будь улыбчив, как манекен на стенде,
Но забудь навеки о хэппи-энде:
Он давно смешон, словно русский Будда.

Даже твердь, что стоит, а должна крутиться,
То не ягодки уж, а ягодицы,
Но родится лишь то, что должно родиться.
Все смешалось — Родина, люди, кони…

VIII

Городок, растаявший бы в феврале,
Без предлога предавший себя земле
В без разбора предавшей себя земле,
Но сосульками грязными с крыш стекает.

Где, как «Отче наш», чтимо звучит «Налей!»,
Но ни Бога, ни черта, ни королей
Уж не чтут, и термометр на нуле,
Словно мост — от октября до мая.

Между тем, уже на исходе март.
Словно заяц, выживший из ума,
Наша равноапостольная зима
Пристает к прохожим: «Ты веришь в Бога?»

Но кому поведать свою тоску?
Становись эмоционально скуп,
Причешись — пробор, волосок к волоску.
Жди весны: с тебя она спросит строго.

Еще шесть катренов до нормы чтоб
Дотерпеть. Лжеинтеллигент и сноб,
Провались уже, как в нору, в сугроб:
Там Страна Чудес — та, какой достоин.

Так лежи и жди среди талых вод,
Наблюдая, как фараон — Исход,
Приближенье новых своих невзгод,
Все равно ты в поле один: не воин,

Не скиталец и даже не конокрад.
Выступай всегда на стороне добра,
Осознай, что жизнь — прекраснейшая игра:
При любом раскладе в ней козырь — черви.

Даже камень сточат они на раз,
Не боятся ни солнца, ни серебра.
Помни: это — прекраснейшая игра, —
Береги свой крест, кошелек и нервы.

Мы убили время: куда ни плюнь —
Где был март когда-то, теперь — июнь.
Ты пригрей его, как на груди змею:
Солнце даже в июне нечасто греет.

Притворись: ты и вправду Чеширский кот,
Свято верящий в честный игры исход,
Ведь исходный код есть исходный код.
Аксиома. Ничего уж не сделать с Нею.

VII

За окном извечно белым-бело,
В маске белых трещин лицо-стекло.
Федеральным перечням жив назло.
Не творец уже, но дровосек железный.

Миокард, как порох, скрипуч и сух,
Ловит кошка белых пушистых мух,
Приложи усилия, как лопух,
Хоть твой дух на спагетти лыжней изрезан.

Там, где были зяблики, — Гамаюн.
Не сидится птицам в своем Раю.
Мы сейчас в заглушенном лесном краю,
Так что не торопись заглотить наживку:

Даже если гаркнет Святая Рать,
Рановато нам еще помирать,
Мы ж еще не создали ни хера
И не вкус у нас пока, только привкус.

И мечта сеять разум, творить добро
Принакрылась тазом, как серебром,
Хоть давно поставлен вопрос ребром,
Что должно расти, прикрывая сердце.

Закатив глаза, закатав рукав,
Испытав влиянье сушеных трав,
Не лишен обязанностей и прав,
А еще талантов и компетенций,

Ты блюди, как прежде, Великий пост.
Где поныне вороны — Алконост
Уронил перо, что венчало хвост
И за граем порой еще слышен Сирин.

Но не верь соблазну, что на века
Защищен проказой от столбняка,
Выпей чаю с запахом коньяка,
Напитайся кроветворящей силой,

Пригодится. Сам — положись на авось,
Не жалея пламени своего.
Ведь не будет нового ничего:
Где слепа Фемида, там зряче Лихо.

Нет пророка, но ты как-нибудь держись
И, подняв сомнения на ножи,
Зацепись иголками да за жизнь,
Чтобы снова съежиться тихо-тихо…

VI

Ты — кадавр на боевом посту.
Левый берег Оби. Коммуналка. Стул.
Разменявши молодость на красоту,
Тяжело принять простоту без грима,

Потому что путал её с чистотой.
А теперь не жалуйся, просто стой
И в рулетку — буднично, как в лото,
Не боясь чудовищ прошедших мимо.

Из того же теста и ты, титан.
Если эти пьяны — будь тоже пьян,
Выкинь терменвокс и купи баян,
Хоть никто из них не видал баяна,

Как не видел Велеса древний грек.
Пусть не будет фальши в твоей игре,
Если начал с ля, то продолжи ре,
Чтоб никто вокруг не засек изъяна.

Хочешь жить в лесу — так по-волчьи вой,
Принимают покуда за своего.
Заподозрят — слопают с головой,
Гуманизмом и прочею требухою.

Нынешний титан измельчал как вид.
Слишком много хмеля в его крови,
А в желудке сои. Иди ж порви
С прежним обликом твёрдой рукой сухою.

Чем же движим ты? Первобытный страх,
Голод, сон, эмоции, недотрах…
Не в словах величие, а в кострах,
На которых жарятся чьи-то ноги.

И от запаха сих кулинарных жертв,
На своем, недоступном тебе, этаже,
Превосходством пресытившиеся уже,
Морщат нос молодые Олимпа боги.

Там горят купола, здесь — земли столпы.
Отряхни со лба интеллекта пыль.
Слышишь цокание копыт
И уже не речь, лишь подобье речи?

Из того же текста и ты, урод.
Раз они просты, то и ты будь прост,
Не надеясь выстоять в полный рост
Или хоть на время расправить плечи.

V

Как всегда, закавычен, угрюм и нем,
Я себя привычно поставил вне.
Хлеб обычный пока не насущен мне,
Но уже существенен в рационе.

Скоро будет месяц, как я не раб…
И, я хотя бываю порой неправ,
Людям я желаю всегда добра
По причине той, что добро не тонет.

Мне б теперь лечиться, конечно, всласть,
Но карман и рот — в них нужно класть.
Мне по барабану любая власть,
кроме той, что всегда существует в мире.

А вокруг кипит… говорят: «Фашизм»,
«Продолжайте вкалывать за гроши»,
«Вот у них там — жизнь, а у нас — не-жизнь»,
«Скоро всех замочат в одном сортире»…

И ответ, должно быть, предельно прост:
Соблюдай ежечасно строжайший пост.
Ко всему добавляя приставку «пост»:
Постарбуз, постаист, пострефлексия…

И — готовы чуть что по команде — ниц!,
Чистотой не хвастая простыни, —
Я боюсь, естественно, что они
Доберутся этак и до «России»…

Впрочем, нам-то что? Нам — хоть плюй в глаза,
Голосуем единодушно «за»…
«Вот у них там Сво…» — Но судьба-гюрза
Так распорядилась: у нас — иначе.

Нам не выдавить из себя раба:
Нам не бородатых, нам — просто баб.
И, пока за выживанье борьба,
Чаще платим, да, но и чище плачем.

И когда повсюду сплошная тьма,
Как растить детей, не сходя с ума?
Не зарекшись: водка, тюрьма, сума…—
Вариант для каждого, в перспективе.

Не из тех, что «гей», не из тех, что «геть».
Затаилась где-то и наша смерть.
Нам бы с вами, братцы, еще успеть
Накатить совместно, покуда живы.

IV

Ознакомившись с содержаньем норм,
Избежав — по возможности — новых форм,
Отработать честно подножный корм
Муравьем, заключенным в янтарной клетке.

Отчитавшись, не веря себе ни на грамм,
В исполненьи полном своих программ,
Осознать: докУменты не игра.
И не сметь мечтать о тигровой креветке,

Рассуждая — в пространство — о красной икре,
Муравей-апостол несет свой крест,
Понимая: от перемены мест
Не меняется сумма, хоть ты тресни…

Этот деепричастный бурлацкий стон
Окружил сознанье со всех сторон.
Черный ворон не слышен среди ворон.
Не найдя мотива для новой песни,

Мне и ухнуть не с кем: неси все сам.
И давно уже поистерлась джинса,
Не заменит поэзии колбаса,
Что бы ни говорили дискУрса профи…

Этот деепрессивный бурлацкий стон:
Понаделать селфи взамен икон,
Заменив Распятого на смартФон.
И не водка, а растворимый кофе,

Что по жилам должен послушно течь.
Растрепалась даже Родная речь.
Мы навечно заперты в янтаре,
В ноябре, в амбаре, в гранитной крошке…

Ну а время движется к декабрю.
Кто у нас там дальше по календарю?
Я сейчас о будущем говорю,
Будто сам еще не останусь в прошлом.

Этот неепричастный мудацкий стон.
Коньяку бы хлопнуть, грамм  этак сто
пятьдесят. Но внова «Стоп-
Машина», — мне скажет Пушкин.

Уж десятый катрен ни строки про баб.
Становлюсь, как видно, глазами слаб.
Мне, беспозвоночному, хребта б
Не отрывать уже от подушки.

III

Как часы год за годом чеканят шаг,
Я — когда продолжаюсь — вкушаю коньяк натощак
И мечтаю скорее опять отощать,
Чем начну рассуждать об изящной рифме.

Заключивши недавно законный брак,
Вижу больше смысла в покупке бра,
Чем в пустом различеньи добра и зла
В исполненьи младой крутобедрой нимфы.

И уже не медведи вертят земную ось,
А под крики «бравО!», «Апокалипсис!», «началось!»
Пресловутый выбор между добром и злом
Нынче сводится к выбору между худой и сисястой.

И в извечном верченьи их голых тел
Двадцать первый век мой — распят на шесте —
Превратив святилище в варьете,
Наконец сорвал ненавистный культурный пластырь.

Ты ж — о чем ни начнешь — все сведешь на баб,
Есть ведь много тем: водка, шашлык, кебаб,
Революция, Левиафан, борьба…
Впрочем, в рваных носках и мятом халате

Не уйдя из сынов, не годясь в отцы,
Ухватив Историю за сосцы,
Я вступил безропотно в год Овцы
(Все равно его ни на что не хватит).

Это время не слышит негромких слов,
Это время не верит в сорвиголов,
Но в слепой расчет и подрыв основ,
От чего у иного срывает башню.

Вслед за формой свою упрощая суть,
Привыкаю кушать без мяса суп,
Не заменишь поэзией колбасу,
Как не встретишь заново день вчерашний.

Так и жизнь твоя: что ни день – тоска…
Словно рюмка, пригрезившаяся строка
Пропадет, опрокинутая, в песках.
Лист — пустыня, впитавшая капли последней влаги.

Эй, паяц, куда тебя занесло?
Облаченный снова в обноски слов,
На булавку душу-бабочку наколов,
Не поэт давно — пригвожден к бумаге.

II

Сегодня у Бродского эпигонов
Больше, чем в московском метро вагонов.
Вот бы собрать всех этих гондонов
Предохранения ради.

Я не поэт, я — крот-пересмешник:
Лапы расставив, глазами мешкать,
Как, бывает, мешкает старый грешник,
Раскаиваясь прямо на ляди.

Мысль моя будто дождем пролита,
И, спалив дотла в себе космополита,
Я давлю в одного на кухне пол-литра —
Несовершенства примета.

Кашляю и матерюсь устало
И, сойдя с чужого на вид пьедестала,
Думаю: сколько же мне осталось?
Вот бы дожить до лета.

Летом — все то же: последний стольник,
Банка в руке с этикеткой «джин-тоник»…
Что же с тобой вдруг стало, Толик?
Где же твой взгляд горящий?

Скоро тебе уж будет полвека,
Ты не воспитал в себе человека.
Чорт с тобой, гуманитарий-калека,
Все мы сыграем в ящик.

Вокруг только #тлен, только #безысходность.
Это vox populi — глас народный.
Чорт с ним, пусть делают что угодно,
Лишь бы друг друга не ели.

Но завтра объявят, что это нормально,
Жрать человека — рационально,
Так мы закончимся социально
Без какой-то великой цели.

Но ты же все мямлишь: Россия, Идея…
А сам — так же жрешь, пьешь и не худеешь,
При этом нерегулярно брея
Три волосинки на подбородке.

Ты — в той же самой луженой клетке,
Случаи мысли все более редки,
Если не о блондинке/брюнетке,
Очередной молодой красотке.