VIII

Городок, растаявший бы в феврале,
Без предлога предавший себя земле
В без разбора предавшей себя земле,
Но сосульками грязными с крыш стекает.

Где, как «Отче наш», чтимо звучит «Налей!»,
Но ни Бога, ни черта, ни королей
Уж не чтут, и термометр на нуле,
Словно мост — от октября до мая.

Между тем, уже на исходе март.
Словно заяц, выживший из ума,
Наша равноапостольная зима
Пристает к прохожим: «Ты веришь в Бога?»

Но кому поведать свою тоску?
Становись эмоционально скуп,
Причешись — пробор, волосок к волоску.
Жди весны: с тебя она спросит строго.

Еще шесть катренов до нормы чтоб
Дотерпеть. Лжеинтеллигент и сноб,
Провались уже, как в нору, в сугроб:
Там Страна Чудес — та, какой достоин.

Так лежи и жди среди талых вод,
Наблюдая, как фараон — Исход,
Приближенье новых своих невзгод,
Все равно ты в поле один: не воин,

Не скиталец и даже не конокрад.
Выступай всегда на стороне добра,
Осознай, что жизнь — прекраснейшая игра:
При любом раскладе в ней козырь — черви.

Даже камень сточат они на раз,
Не боятся ни солнца, ни серебра.
Помни: это — прекраснейшая игра, —
Береги свой крест, кошелек и нервы.

Мы убили время: куда ни плюнь —
Где был март когда-то, теперь — июнь.
Ты пригрей его, как на груди змею:
Солнце даже в июне нечасто греет.

Притворись: ты и вправду Чеширский кот,
Свято верящий в честный игры исход,
Ведь исходный код есть исходный код.
Аксиома. Ничего уж не сделать с Нею.

VII

За окном извечно белым-бело,
В маске белых трещин лицо-стекло.
Федеральным перечням жив назло.
Не творец уже, но дровосек железный.

Миокард, как порох, скрипуч и сух,
Ловит кошка белых пушистых мух,
Приложи усилия, как лопух,
Хоть твой дух на спагетти лыжней изрезан.

Там, где были зяблики, — Гамаюн.
Не сидится птицам в своем Раю.
Мы сейчас в заглушенном лесном краю,
Так что не торопись заглотить наживку:

Даже если гаркнет Святая Рать,
Рановато нам еще помирать,
Мы ж еще не создали ни хера
И не вкус у нас пока, только привкус.

И мечта сеять разум, творить добро
Принакрылась тазом, как серебром,
Хоть давно поставлен вопрос ребром,
Что должно расти, прикрывая сердце.

Закатив глаза, закатав рукав,
Испытав влиянье сушеных трав,
Не лишен обязанностей и прав,
А еще талантов и компетенций,

Ты блюди, как прежде, Великий пост.
Где поныне вороны — Алконост
Уронил перо, что венчало хвост
И за граем порой еще слышен Сирин.

Но не верь соблазну, что на века
Защищен проказой от столбняка,
Выпей чаю с запахом коньяка,
Напитайся кроветворящей силой,

Пригодится. Сам — положись на авось,
Не жалея пламени своего.
Ведь не будет нового ничего:
Где слепа Фемида, там зряче Лихо.

Нет пророка, но ты как-нибудь держись
И, подняв сомнения на ножи,
Зацепись иголками да за жизнь,
Чтобы снова съежиться тихо-тихо…

VI

Ты — кадавр на боевом посту.
Левый берег Оби. Коммуналка. Стул.
Разменявши молодость на красоту,
Тяжело принять простоту без грима,

Потому что путал её с чистотой.
А теперь не жалуйся, просто стой
И в рулетку — буднично, как в лото,
Не боясь чудовищ прошедших мимо.

Из того же теста и ты, титан.
Если эти пьяны — будь тоже пьян,
Выкинь терменвокс и купи баян,
Хоть никто из них не видал баяна,

Как не видел Велеса древний грек.
Пусть не будет фальши в твоей игре,
Если начал с ля, то продолжи ре,
Чтоб никто вокруг не засек изъяна.

Хочешь жить в лесу — так по-волчьи вой,
Принимают покуда за своего.
Заподозрят — слопают с головой,
Гуманизмом и прочею требухою.

Нынешний титан измельчал как вид.
Слишком много хмеля в его крови,
А в желудке сои. Иди ж порви
С прежним обликом твёрдой рукой сухою.

Чем же движим ты? Первобытный страх,
Голод, сон, эмоции, недотрах…
Не в словах величие, а в кострах,
На которых жарятся чьи-то ноги.

И от запаха сих кулинарных жертв,
На своем, недоступном тебе, этаже,
Превосходством пресытившиеся уже,
Морщат нос молодые Олимпа боги.

Там горят купола, здесь — земли столпы.
Отряхни со лба интеллекта пыль.
Слышишь цокание копыт
И уже не речь, лишь подобье речи?

Из того же текста и ты, урод.
Раз они просты, то и ты будь прост,
Не надеясь выстоять в полный рост
Или хоть на время расправить плечи.

V

Как всегда, закавычен, угрюм и нем,
Я себя привычно поставил вне.
Хлеб обычный пока не насущен мне,
Но уже существенен в рационе.

Скоро будет месяц, как я не раб…
И, я хотя бываю порой неправ,
Людям я желаю всегда добра
По причине той, что добро не тонет.

Мне б теперь лечиться, конечно, всласть,
Но карман и рот — в них нужно класть.
Мне по барабану любая власть,
кроме той, что всегда существует в мире.

А вокруг кипит… говорят: «Фашизм»,
«Продолжайте вкалывать за гроши»,
«Вот у них там — жизнь, а у нас — не-жизнь»,
«Скоро всех замочат в одном сортире»…

И ответ, должно быть, предельно прост:
Соблюдай ежечасно строжайший пост.
Ко всему добавляя приставку «пост»:
Постарбуз, постаист, пострефлексия…

И — готовы чуть что по команде — ниц!,
Чистотой не хвастая простыни, —
Я боюсь, естественно, что они
Доберутся этак и до «России»…

Впрочем, нам-то что? Нам — хоть плюй в глаза,
Голосуем единодушно «за»…
«Вот у них там Сво…» — Но судьба-гюрза
Так распорядилась: у нас — иначе.

Нам не выдавить из себя раба:
Нам не бородатых, нам — просто баб.
И, пока за выживанье борьба,
Чаще платим, да, но и чище плачем.

И когда повсюду сплошная тьма,
Как растить детей, не сходя с ума?
Не зарекшись: водка, тюрьма, сума…—
Вариант для каждого, в перспективе.

Не из тех, что «гей», не из тех, что «геть».
Затаилась где-то и наша смерть.
Нам бы с вами, братцы, еще успеть
Накатить совместно, покуда живы.

IV

Ознакомившись с содержаньем норм,
Избежав — по возможности — новых форм,
Отработать честно подножный корм
Муравьем, заключенным в янтарной клетке.

Отчитавшись, не веря себе ни на грамм,
В исполненьи полном своих программ,
Осознать: докУменты не игра.
И не сметь мечтать о тигровой креветке,

Рассуждая — в пространство — о красной икре,
Муравей-апостол несет свой крест,
Понимая: от перемены мест
Не меняется сумма, хоть ты тресни…

Этот деепричастный бурлацкий стон
Окружил сознанье со всех сторон.
Черный ворон не слышен среди ворон.
Не найдя мотива для новой песни,

Мне и ухнуть не с кем: неси все сам.
И давно уже поистерлась джинса,
Не заменит поэзии колбаса,
Что бы ни говорили дискУрса профи…

Этот деепрессивный бурлацкий стон:
Понаделать селфи взамен икон,
Заменив Распятого на смартФон.
И не водка, а растворимый кофе,

Что по жилам должен послушно течь.
Растрепалась даже Родная речь.
Мы навечно заперты в янтаре,
В ноябре, в амбаре, в гранитной крошке…

Ну а время движется к декабрю.
Кто у нас там дальше по календарю?
Я сейчас о будущем говорю,
Будто сам еще не останусь в прошлом.

Этот неепричастный мудацкий стон.
Коньяку бы хлопнуть, грамм  этак сто
пятьдесят. Но внова «Стоп-
Машина», — мне скажет Пушкин.

Уж десятый катрен ни строки про баб.
Становлюсь, как видно, глазами слаб.
Мне, беспозвоночному, хребта б
Не отрывать уже от подушки.

III

Как часы год за годом чеканят шаг,
Я — когда продолжаюсь — вкушаю коньяк натощак
И мечтаю скорее опять отощать,
Чем начну рассуждать об изящной рифме.

Заключивши недавно законный брак,
Вижу больше смысла в покупке бра,
Чем в пустом различеньи добра и зла
В исполненьи младой крутобедрой нимфы.

И уже не медведи вертят земную ось,
А под крики «бравО!», «Апокалипсис!», «началось!»
Пресловутый выбор между добром и злом
Нынче сводится к выбору между худой и сисястой.

И в извечном верченьи их голых тел
Двадцать первый век мой — распят на шесте —
Превратив святилище в варьете,
Наконец сорвал ненавистный культурный пластырь.

Ты ж — о чем ни начнешь — все сведешь на баб,
Есть ведь много тем: водка, шашлык, кебаб,
Революция, Левиафан, борьба…
Впрочем, в рваных носках и мятом халате

Не уйдя из сынов, не годясь в отцы,
Ухватив Историю за сосцы,
Я вступил безропотно в год Овцы
(Все равно его ни на что не хватит).

Это время не слышит негромких слов,
Это время не верит в сорвиголов,
Но в слепой расчет и подрыв основ,
От чего у иного срывает башню.

Вслед за формой свою упрощая суть,
Привыкаю кушать без мяса суп,
Не заменишь поэзией колбасу,
Как не встретишь заново день вчерашний.

Так и жизнь твоя: что ни день – тоска…
Словно рюмка, пригрезившаяся строка
Пропадет, опрокинутая, в песках.
Лист — пустыня, впитавшая капли последней влаги.

Эй, паяц, куда тебя занесло?
Облаченный снова в обноски слов,
На булавку душу-бабочку наколов,
Не поэт давно — пригвожден к бумаге.

II

Сегодня у Бродского эпигонов
Больше, чем в московском метро вагонов.
Вот бы собрать всех этих гондонов
Предохранения ради.

Я не поэт, я — крот-пересмешник:
Лапы расставив, глазами мешкать,
Как, бывает, мешкает старый грешник,
Раскаиваясь прямо на ляди.

Мысль моя будто дождем пролита,
И, спалив дотла в себе космополита,
Я давлю в одного на кухне пол-литра —
Несовершенства примета.

Кашляю и матерюсь устало
И, сойдя с чужого на вид пьедестала,
Думаю: сколько же мне осталось?
Вот бы дожить до лета.

Летом — все то же: последний стольник,
Банка в руке с этикеткой «джин-тоник»…
Что же с тобой вдруг стало, Толик?
Где же твой взгляд горящий?

Скоро тебе уж будет полвека,
Ты не воспитал в себе человека.
Чорт с тобой, гуманитарий-калека,
Все мы сыграем в ящик.

Вокруг только #тлен, только #безысходность.
Это vox populi — глас народный.
Чорт с ним, пусть делают что угодно,
Лишь бы друг друга не ели.

Но завтра объявят, что это нормально,
Жрать человека — рационально,
Так мы закончимся социально
Без какой-то великой цели.

Но ты же все мямлишь: Россия, Идея…
А сам — так же жрешь, пьешь и не худеешь,
При этом нерегулярно брея
Три волосинки на подбородке.

Ты — в той же самой луженой клетке,
Случаи мысли все более редки,
Если не о блондинке/брюнетке,
Очередной молодой красотке.